Культура капиталистической россии

Культура капиталистической России (1861–1917) В последние десятилетия XIX в. и первые десятилетия XX в. золотой век (1800–1880) русской культуры уступил место серебряному веку (1880–1920). В эпоху «великих реформ» Александра II росла сеть начальных школ,

Развитие капитализма привело к быстро растущему спросу на инженерные, научные и другие специальные знания. Формировались научные школы. Фундаментальные открытия сделали механик П. Л. Чебышев, математик С. В. Ковалевская, химик Д. И. Менделеев, К. А. Тимирязев, физиологи И. М.

Сеченов и И. П. Павлов, иммунолог И. И. Мечников, хирург Н. В. Склифосовский, изобретатель радиотелеграфа А. С. Попов, «отец русской авиации» А. Ф. Можайский, создатели электрической лампочки П. Н. Яблочков и А. Н. Лодыгин, теоретик космонавтики К. Э.

Циолковский. Традиции русских исследователей и путешественников продолжили П. П. Семенов-Тян-Шанский, Н. М. Пржевальский, Н. Н. Миклухо-Маклай. Для русской армии многое сделали кораблестроитель А. Н. Крылов, создатель угольного противогаза Н. Д. Зелинский и др.

Обратите внимание

Первый в Европе аэродинамический институт был создан усилиями Н. Е. Жуковского.

На переломе эпох русской истории властителями дум стали писатели, поэты, философы: Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, А. И. Герцен, Н. А. Некрасов, Н. Г. Чернышевский, Ф. И. Тютчев, М. А. Бакунин, П. А. Лавров, Н. К. Михайловский и др. В начале XX в.

в литературе наряду с реалистами (А. П. Чехов, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. И. Куприн, И. А. Бунин, Л. Н. Андреев, В. В. Вересаев, А. М. Горький и др.) появляются символисты (В. Я. Брюсов, А. А. Белый, А. А. Блок и др.

), футуристы (В. В. Маяковский и др.).

Значительное общественное звучание имели пьесы Л. Н. Андреева, А. М. Горького, Н. А. Островского, А. П. Чехова и других авторов. Новое слово в режиссуре удалось сказать создателям Московского художественного театра К. С. Станиславскому и В. И.

Неми ровичу-Данченко. Меценатом театра стал фабрикант С. Т. Морозов. На русской сцене блистали И. М. Москвин, В. И. Качалов, О. Л. Книппер-Чехова, М. Ф. Андреева, В. Ф. Комис сар жевская. Новое направление театру давал В. Э.

Мейер хольд.

Классикой русского музыкального искусства стали творения М. П. Мусоргского, П. И. Чайковского, П. А. Римского-Корсакова. Традиции «Могучей кучки» развивали С. А. Рахманинов, И. Ф. Стравинский, Б. Ф. Асафьев, А. К. Глазунов. Выдающимися вокальными данными обладали Ф. И.

Шаляпин, А. В. Нежданова, Л. В. Собинов. Крупным организатором «русских сезонов» в Европе и менеджером русской культуры на международной арене был С. П. Дягилев. Париж, Лондон, другие европейские города познакомились с искусством А. Павловой, В.

Нижинского и других танцовщиков.

В живописи с 1870-х начинается деятельность Товарищества передвижных художественных выставок, созданного по инициативе И. Н. Крамского, Г. Г. Мясоедова, Н. Н. Ге и В. Г. Перова. До начала 1920-х Товарищество осуществило около 50 выставок в разных городах России.

Важно

Крупными событиями в жизни страны были открытие Третьяковской галереи, Русского музея, появление полотен И. Е. Репина. На рубеже веков заявляют о себе В. М. Васнецов, М. А. Врубель, М. В. Нестеров, Н. К. Рерих, появляются художественные объединения «Мир искусства», Союз русских художников и др.

, причем каждое со своей идейно-художественной платформой.

Источник: http://indbooks.in/mirror7.ru/?p=385084

Введение

Содержание

Введение 2

1 Культура пореформенной России. Вторая половина XIX века 3

2 Культура в период буржуазных преобразований 60-70-х годов 5

2.1 Борьба общественности за развитие народной школы. Состояние просвещения 5

2.2 Общественно-политическая мысль 11

2.3 Художественная культура 11

Заключение 18

Список использованной литературы: 20

Культура
— одна из важнейших областей
общественной жизни. В современном
обще­ствоведении
существует множество разноре­чивых
ее толкований. Но как бы мы ни определяли
понятие
«культура», оно всегда включает в себя
обра­зование
— умственное и нравственное (В. И. Даль).

Трудно
найти такую сферу общественной жизни,
кото­рая
не имела бы культурно-исторического
аспекта. В
понятии «культура» человек и его
деятельность выступают
как синтезирующая основа, поскольку
сама культура
есть творение человека, результат его
твор­ческих усилий.

Но в культуре
человек не только дей­ствующее,
но и самоизменяющееся существо. Созда­вая
мир предметов и идей, он создает и самого
себя.

Предмет
истории культуры имеет свое содержание
и
специфику в ряду исторических дисциплин.

История культуры
предполагает прежде всего комплексное
изу­чение
различных ее сфер — истории науки и
техники, быта,
просвещения и общественной мысли,
фолькло­ристики
и литературоведения, истории искусства
и т. д.

По отношению к ним история культуры
высту­пает
как обобщающая дисциплина, рассматривающая
культуру
целостной системой в единстве и
взаимодей­ствии
всех ее областей.

Пpи
изучении культуры следует иметь в виду
и
проявление специфических, свойственных
только
ей
закономерностей, обусловленных
историческими условиями
данного времени. В различные периода
ведущую
роль в развитии культуры может играть
то
одна, то другая ее отрасль (архитектура
в течение всей
эпохи средневековья, литература в XIX
в., наука в
развитии современной культуры и т. д.).

Совет

Интерес
к истории русской культуры начал
про­являться в России примерно в 30
—40-е годы XIX
в. Он
был связан с ростом национального
самосознания, общим
интересом к историческому прошлому
нации, идейной
борьбой этого времени, со спорами
западни­ков
и славянофилов о судьбах России.

К
этому времени относится появление
самого по­нятия
«культура», которому в первой половине
XIX
в. чаще соответствовало слово «просвещение».
Впервые термин «культура» встречается
в «Карманном словаре иностранных
слов, вошедших в состав русского язы­ка»,
изданном М. В. Петрашевским в 1845 — 1846
гг.

1 Культура пореформенной России. Вторая половинаXiXвека

Падение
крепостного права озна­чало
начало нового, капиталистического
периода в ис­тории
России. Капитализм внес существенные
пере­мены
в жизнь общества: преобразовал
хозяйственно-экономический
строй, изменил социальный и ду­ховный
облик населения, его быт, условия жизни,
способствовал
росту культурных потребностей.

Капитализм
в целом создал условия для более вы­сокого
культурного уровня общества, расширял
объек­тивные
социальные возможности для овладения
куль­турой
значительных общественных слоев.

Капиталистическая
эпоха, требовавшая определен­ного
уровня культуры в сфере материального
про­изводства,
способствовала ускорению процесса
демо­кратизации культуры в целом.

В
пореформенное время
была расширена сфера образования,
фактически создана
силами земства народная школа.

Значительно
выросла техническая высшая школа,
повысился интерес
к книге, увеличилась читательская среда,
изменил­ся
социальный облик читателя.

Однако
капиталистическая эпоха в истории
России была непродолжительной —
капитализм как социаль­но-экономическая
формация существовал немногим более
полувека. Самодержавие, являясь феодальной
политической
надстройкой и в пореформенную эпоху,
принципиально
не изменило своего отношения к куль­туре,
особенно к проблеме просвещения народа.

Развитие
культуры во второй половине XIX
— на­чале XX
в. не было равномерным процессом. Его
вну­тренние
этапы определяли подъемы и спады в
обще­ственно-политической
борьбе.

Обратите внимание

Культура,
являясь важнейшей системой общественной
жизни, аккумулировала идеи эпохи.
Духовная жизнь
при капитализме продолжала сохранять
клас­совый
характер.

Класс выступал носителем и
создателем
идеалов, ценностных ориентации, этических
и
эстетических норм жизни.

Поэтому, только
будучи выразителем
общественного прогресса, этот класс
мог формировать
общечеловеческие ценности и тем самым
отражать
потребности национального развития.

Именно
в таком положении в пореформенную эпо­ху
оказалась русская буржуазия, которая
при отсут­ствии
революционности объективно была
прогрессив­ной
силой. В. И. Ленин отмечал, что в 40 — 60-е
годы XIX
в., когда «новые общественно-экономические
от­ношения
и их противоречия…

были еще в зародыше­вом
состоянии», «никакого своекорыстия…
тогда в
идеологах буржуазии не проявлялось…».

Антифеодальная,
буржуазно-демократическая направленность
идейной
борьбы того времени определяла
общечелове­ческую
значимость создаваемых культурных
ценностей,
буржуазных по своей сущности.

Капитализм
с его стремлением к расширению
хо­зяйственно-экономических
связей отдельных, в том числе
и национальных, регионов способствовал
усиле­нию
общения народов России не только в сфере
эко­номической,
но и общественно-культурной, что лежало
в
основе единства историко-культурного
процесса в
России в эпоху капитализма. Важность
взаимных контактов,
идейной близости с русской культурой,
прежде всего литературой, неоднократно
подчеркивали
многие деятели национальных культур.
«Каждого из
нас, — писал один из основоположников
новой гру­зинской
литературы, просветитель Илья Чавчавадзе,—
вырастила
русская литература».

Но
не только русская культура положительно
воз­действовала
на развитие национальных культур.
На­циональные мотивы питали творчество
многих рус­ских
писателей, художников, композиторов.

Источник: https://StudFiles.net/preview/400435/

Откуда сходство? Капитализм, либертаризм и массовая культура | Глава 2. Факторы изменения ценностей на Западе и в России | Раздел I ЦЕННОСТНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ НА ЗАПАДЕ И В РОССИИ | Читать онлайн, без регистрации

Откуда сходство? Капитализм, либертаризм и массовая культура

Откуда такое сходство ценностных сдвигов на Западе и в России, если процессы развития осуществляются по-разному? Россия не переняла западные технологии настолько, чтобы стать постиндустриальной страной, но переняла многие внешние манеры и стили жизни, пытаясь следовать догоняющей модернизации. Она переняла пороки западной цивилизации еще до того, как освоила ее достижения. Это могло быть сделано элитами, через СМИ распространено в массы, но не объясняет столь детального совпадения с ценностными изменениями Запада. Данный фактор имел значение лишь в некоторой степени.

Глобализация также сыграла свою роль. Являясь победой неолиберализма во всемирном масштабе, победой капитала над национальными интересами, она внесла в Россию идею «экономического человека».

Неолиберализм убеждал Запад и российских граждан, что сущность любого человека – стремление к максимизации удовлетворений и минимизации издержек. В стороне оставались проблемы моральности, социальности, солидарности. «Экономическая машина» (рынок) должна была произвести все.

Важно

Приведу оценку Фукуямой глобализации под углом зрения ее воздействия на ценностные сдвиги из-за фетишизации экономического человека: «Парадоксально, но проблема неклассической концепции заключается в том, что ее представители позабыли о некоторых ключевых основоположениях классической экономики.

Адам Смит, экономист-классик “номер один”, был убежден, что люди движимы эгоистическим желанием “улучшить свои условия”, однако ему никогда не пришло бы в голову сказать, что экономическая деятельность может быть сведена к рациональной максимизации полезности»39.

И далее: «…весьма сомнительной представляется концепция человека как занятого максимизацией пользы индивида, а не как существа, которое чувствует себя причастным к той или иной социальной группе»40.

Глобализация усилила символичесий аспект, т. к. работа с сознанием потребителей является ее составной чертой. Товар, имеющий успех на глобальном рынке, – не обязательно лучший, но продвинутый рекламой – испанское вино, французский хлеб, итальянская мода.

Известный специалист по социологии консьюмеризма Дж. Ритцер считает, что вместо «чего-то» реального глобализация распространяет «ничто». Его книга называется «Глобализация ничего»41. Он противопоставляет «ничто» («Nothing») «чему-то» («Something»).

Однако то, что в сравнении с вещью, товаром кажется ему ничем, в действительности является символической формой.

Глобализация распространяет прежде всего пиар, рекламу и прочие символические формы обработки сознания, помогая неолиберализму в утверждении «экономического человека» по всему миру, и становится, по меткому определению Ф. Уэбстера, «цивилизацией бизнеса».

При всей критике неолиберализма, нельзя отрицать, что он стремится к внедрению механизма корреляции законов производства и распределения, подвергая рыночной ориентации ценности человека, уподобляя все вещи товару.

Совет

Этим он обеспечивает ту непрерывность потребительской гонки и готовности быть на рынке, которая отвечает непрерывности процесса производства и желания реализовать продукт.

Капиталистическая экономика позднего индустриализма объективно нуждалась в производстве сознания массового человека-потребителя и была объективно направлена на его формирование. Массовая культура и массовый человек на Западе стали продуктом такого «заказа» и его неизбежным следствием.

Его социальная роль – не только производство универсального потребителя, но и придание ему статуса, который был недостижимым прежде. Это избавление человека с улицы от ощущения себя аутсайдером. Это попытка сохранить его стремление к коллективности, вопреки растущему индивидуализму и чувству одиночества, субститут коллективизма.

Запад в значительной мере деиндустриализировался ради постиндустриализации, перенося индустрию в страны Азии. А Россия деиндустриализировалась, не переняв постиндустриализм (за исключением некоторой компьютеризации), в значительной мере уходя в доиндустриальное состояние.

Общая индустриальная природа капитализма и социализма дала две сходные формы ценностного распада индустриального капитализма и индустриального социализма. Одна из них (на Западе) – технологическая – внесла избыток свободы (либертаризм), повреждающий демократию и ценностно-нормативное единство общества.

Вторая из них (в России) – политическая – также привела к победе либертаризма, своеволия, анархии над провозглашенной демократией и развязала те же тенденции. По отношению к постиндустриальному развитию этот процесс характеризуется в России преждевременностью, поскольку она не обеспечила себе объективных экономических источников неограниченной свободы.

Технический прогресс на Западе не привел к моральному и социальному прогрессу, не привел к ним и политический прогресс в России.

Особую, как уже было отмечено, роль сыграла массовая культура. Она – часть soft power, «мягкой мощи». Этот термин был введен американским исследователем Дж. Наем.

«Мягкая мощь», в отличие от жесткой – военной, политической, – может опираться на использование привлекательного образа и обращение к объекту воздействия через средства массовой культуры, пользующиеся влиянием. По мнению Ная, soft power – это «непрямолинейный путь приложения силы.

Страна может достичь желаемых результатов в мировой политике вследствие того, что другие страны хотят следовать по ее пути, подражать ей, восхищаться ее ценностями, имитировать ее пример, стремиться достичь ее уровня процветания и открытости.

Обратите внимание

Это обстоятельство так же важно для достижения целей в мировой политике, как и использование вооруженных сил или экономического давления. Кооптировать народы, а не грубо заставлять их»42. По мнению британского историка Н. Фергюсона, «мягкая мощь» является нетрадиционным средством давления, легитимным и заслуживающим доверия.

Она включает произведения культуры и коммерческие товары43. В этом смысле привлекательность Соединенных Штатов для других народов состоит не в стратегической и военной мощи, а в таком ресурсе, как культура, культурно-политические ценности демократии и политических свобод, индивидуализма, эффективности.

«Мягкая мощь» – понятие большее, чем просто возможность культурного влияния. Важна сила «примера», в частности, примера Америки и других стран, претендующих на влияние в других странах.

При сохранении текущих экономических и социальных тенденций лидерство в информационной революции и концентрация «мягкой мощи» будет становиться все более важным элементом американской внешней политики: «Если Наполеон, распространяя идеи Французской революции, был обязан полагаться на штыки, то ныне, в случае с Америкой, жители Мюнхена, равно как и москвичи, сами стремятся к результатам, достигаемым лидером прогресса»44. Когда общество и культура страны-гегемона привлекательны, чувство угрозы и стремление создать контрбаланс ослабляются.

Согласно Наю, соперником США по «мягкой мощи» был Советский Союз. Он завоевал влияние победой над фашизмом, поддержкой антиколониальных движений, выходом в космос, высоким искусством, спортом, молодежными организациями, привлекательными идеями. Но «иначе обстояло дело, – пишет Най, – с популярной культурой.

Закрытая природа советской системы и ее постоянные усилия исключить буржуазное культурное влияние означала, что Советский Союз постоянно проигрывал битву за массовую культуру, никогда не будучи конкурентоспособен с глобальным влиянием американских фильмов, телевидения и популярной музыки… Американские музыка и фильмы, просачиваясь в Советский Союз, имели глубокое влияние, но местные продукты никогда не имели рынка за океаном. Не было советского Элвиса… Советская культура не произвела многих ресурсов “мягкой мощи”»45. Полагаю, что границы влияния популярной и массовой культуры СССР были шире, чем представляется Наю. До сих пор Вьетнам поет популярные советские песни. В зоне политического влияния Советского Союза его массовая культура имела распространение.

Не произведя своей «мягкой мощи» в посткоммунистический период, потеряв многие ее прежние ресурсы, мы оказались в ситуации, когда в качестве таковой используется американская массовая культура. «Мягкая мощь» массовой культуры США распространилась по всему миру. Она производится там, а потребляется везде. Однако результаты ее потребления различны.

Объективное порождение массовой культуры западным капитализмом на стадии потребительского общества или позднего индустриализма описано в литературе. Американский автор Ф. Джемесон определяет культурную логику позднего капитализма как постмодернизм, создающий более многообразные и менее консервативные формы46.

Стираются границы между «высокой культурой» и массовой, или коммерческой, культурой, ибо всюду возрастают повторение и эклектицизм. Популярность становится признаком демократизма. Именно это приводит к тому, что культура не выделяется им в отдельную сферу, а рассматривается как пронизывающая социальную, политическую и экономическую жизнь. Джемесон следует за Ж.

Бодрийяром, который показал принципы формирования «гиперреальной культуры» через имиджи и симулякры, или копии без оригинала. В культуре начинают господствовать «ценности знака», потребление которых обеспечивает статус и власть. Имидж и реальность совпадают. Знаки более не имеет референта во внешней объективной реальности; они сами становятся реальностью.

Диснейленд, компьютерные игры, телевидение создают культурные гиперреальности. Теряется идентичность, ощущение собственного «я». Культура как «вторая природа» всегда имела символический пласт и ценностное содержание. Но она не оставляла у человека чувство, что жизнь общества творится за его спиной и независима от него, поскольку за символами стояли определенные реалии.

Важно

Этот тип культуры производит массовое общество как закономерный продукт капитализма, появившийся на позднеиндустриальной стадии. Глобализация распространяет культурный продукт как товар.

Недовольство интеллектуалов победой массовой культуры в конкуренции культур – одном из очевидных признаков разрыва поколений – не дает им увидеть значимость массовой культуры как «мягкой мощи».

Именно массовая культура сыграла роль при переходе Запада в постиндустриальную фазу, в развитии индустриальных обществ Азии, не сыграв таковой в России. Точнее, сыграла только политически, но не экономически – в перестройке образа жизни.

Нарастающий отрыв этой культуры от репрезентации чего бы то ни было реального, ее своего рода виртуальность и знаковость стали повседневной проработкой постиндустриального, информационного этапа западного капитализма и затем доказательством того, что это все еще капитализм, а не нечто новое.

Массовая культура позднеиндустриального мира уже породила человека, готового потреблять не только вещи, но и символы – престижа, статуса, моды, товарного знака, «раскрученного» рекламой товара, «раскрученного» пиаром политика, уже умеющего жить в виртуальном мире куклы Барби, символов Вуди Аллена и предпочтения героев кино своим близким.

Постиндустриализм и глобализация получают духовную предпосылку в массовой культуре, весьма урезанную, подобно тому, как индустриализм обрезал рациональность до позитивистской веры в науку.

Сегодняшний капитализм из-за его адекватности примитивным культурным формам и слабой конкуренции культур на уровне масс не может вырваться из своего материализма.

Массовая культура стала своего рода производительной силой информационного постиндустриального капитализма на Западе, хотя была произведена индустриальным капитализмом, поскольку именно в ней прорабатывались символические содержания, столь присущие информационному обществу. Оказав влияние на формирование постиндустриального, информационного общества, она служит в нем средством релаксации, самоутверждения, является эвфемизмом коллективности, способом управляемости потребительским и прочим поведением. Поскольку консьюмеристская сторона западного общества не исчезла, массовая культура по-прежнему играет роль в формировании потребительского сознания.

В Юго-Восточной Азии, в частности в Южной Корее, она стала производительной силой позднеиндустриального капитализма, сделавшись способной не только быть слепком с породившего ее западного индустриального капитализма, но и его творцом в другом месте.

Молодое поколение видит в ней нечто самое передовое и современное, преодолевающее косность и отсталость, заряжается ее энергией. Оно формируется этой культурой в потребительском духе, накладывающемся на трудовую национальную этику, и побуждает к труду.

Массовая культура сыграла здесь мобилизующую роль в развитии производства и модернизации этих обществ, научившихся сегодня производить свои собственные продукты массовой культуры, более адекватные национальным восприятиям47.

Совет

Массовая культура не выполнила эту роль в России, т. к. была превентивно, политически создана ради рынка, а не ради капитализма, коего нет без производства. Население соблазнялось гедонизмом. В конце концов эта культура явилась в России средством деморализации, коррелированным с неуспехом капиталистического «строительства».

Таким образом, факторами сходных ценностных изменений в России и на Западе является либертаризм, произведенный на Западе технологической, а в России политической революциями и глобализацией посредством распространения идей товарного мира через неолиберализм и массовую культуру, а также американская массовая культура как часть «мягкой мощи» США в условиях отсутствия собственной.

Источник: http://velib.com/read_book/fedotova_valentina/khoroshee_obshhestvo/razdel_i_cennostnye_izmenenija_na_zapade_i_v_rossii/glava_2_faktory_izmenenija_cennostejj_na_zapade_i_v_rossii/otkuda_skhodstvo_kapitalizm_libertarizm_i_massovaja_kultura/

Восьмая культура капитализма

05.03.2008

Для уважающего себя антиглобалиста громить закусочные «Макдоналдс» – долг борца с мировым злом, которое они воплощают.
Фото Reuters

Человечество вступило в эру глобализации.

Впервые в его истории глобальными становятся все общественные процессы – не только войны между странами, не только торговля, но и производство и даже культура. Именно сегодня происходит тот перелом, который отделяет последующую историю от предыдущей самым решительным образом.

Подобными сентенциями изобилует вся сегодняшняя литература, посвященная международным отношениям, притом во всех, наверное, странах мира.

Эти сентенции стали настолько навязчивыми, что все чаще появляются статьи и даже книги, посвященные истории подобных «глобализаций», где рассказывается о том, что похожие слова писались и говорились много раз задолго до нынешних дней. Некоторым авторам даже удается обнаружить периодичность, с которой человечество воодушевляется на время такими идеями.

Все эти претензии, конечно же, являются чистым предрассудком. До подлинной глобализации своей жизни человечеству еще очень далеко. Планета исполосована политическими границами, которые превращают ее в некий зоопарк с государствами-вольерами. Мировая торговля составляет всего около 15–17% валового продукта Земли.

Около двух третей человечества живет в странах, где доля экспорта или импорта в ВВП находится на уровне 3–5%, то есть эти страны практически изолированы от остального мира.

Обратите внимание

Примерно половина человечества функционально неграмотна, треть занята всего лишь тем, чтобы не помереть с голоду, и больше миллиарда людей не только не знают ничего о глобализации, но, полностью погруженные в повседневные заботы, наверняка даже не подозревают, что существует такая страна, как США.

Словом, человеческий мир все еще разобщен, как и три тысячи лет назад. Пока убивать друг друга на войне остается для людей привычным делом, пока недоверие и страх преобладают в восприятии народами друг друга, пока шесть миллионов детей каждый год умирают от недоедания, не дожив и до пяти лет, – все разговоры о едином человечестве остаются досужими.

ТНК как пугало

Нынешние волнения по поводу глобализации стоят в этом же ряду общественных предрассудков, однако у них есть странные особенности. Во-первых, они, казалось бы, не связаны с каким-либо ярким единичным событием или явлением.

В качестве такового вполне подошел бы интернет, но лозунг глобализации появился раньше интернета, и символом ее гораздо чаще выступают неоновые рекламы иноземных фирм, чем интернет. Многие считают, что нынешний процесс глобализации начался в 1989 году с падением Берлинской стены, но серьезные эксперты относят начало этого процесса к 70-м годам.

Главной причиной нынешних разговоров о глобализации стало то, что слишком уж значительная масса товаров производится сейчас усилиями нескольких стран зараз – как правило, в рамках единой транснациональной корпорации (ТНК).

Размер этого международного производства нарастал постепенно, но в 80-х годах, по-видимому, был пройден какой-то рубеж, после которого количество перешло в новое качество.

Во-вторых, это не столько энтузиазм, сколько именно волнения, потому что глобализация вызывает гораздо больше протестов, чем радостей.

Разным культурам очень непросто сопрягать свои усилия в едином производственном процессе, потому что различия в трудовой этике оказываются порою почти непреодолимыми. Еще в 1992 году знаменитый американский географ Б.

Берри употребил термин «экономические географии» (именно так, во множественном числе), утверждая, что не существует общемировых законов экономики, потому что разные культуры исповедуют разный подход к труду. В связи с этим все шире распространялись подозрения, что ТНК стараются сломать эти различия, нивелировать культуры ради простоты управления своими империями.

Глобализация приобрела зловещий образ асфальтового катка, который сминает разнообразие культур, унифицирует мир, разрушая те особенности каждой страны, которые особенно дороги ее жителям. Отсюда эти печально знаменитые демонстрации протеста в Сиэтле, Нью-Йорке, Праге.

Этот образ – либо заблуждение, либо коварный навет.

Если бы ТНК намеревались побороть культурное разнообразие мира, то наверняка давно бы от этого замысла отказались – хотя бы потому, что им такое просто не под силу, даже если действовать всем скопом. Никакое упрощение управленческих трудностей не стоит тех чудовищных затрат, которые породила бы борьба за воплощение такой утопической мечты в жизнь.

Серьезным исследователям давно стало ясно, что намерения ТНК совершенно противоположные: как с помощью управленческих ухищрений приспособить свое международное производство к культурному разнообразию и превратить это разнообразие из препятствия в источник дополнительной эффективности и прибыли.

Важно

ТНК ищут не простоты управления, а роста эффективности и прибыли, и если ради этого нужно усложнить управление, то почему бы и нет? В этом они весьма понаторели. Именно изощренность управления стала в последние годы столбовой дорогой к успеху, и здесь ТНК достигли просто небывалого прогресса.

Несколько лет назад «Файнэншл таймс» приводила на этот счет такой забавный пример. Шинная фирма «Файрстоун» рекламирует свои шины в разных странах по-разному. В Великобритании достаточно изобразить на рекламном щите автомобиль с колесом, «обутым» в шину с различимой надписью «Файрстоун», а на заднем плане поставить элегантных джентльмена и леди.

Для Голландии такая реклама оказалась бы непонятной: голландцы слывут тугодумами, поэтому здесь реклама должна быть дополнена крупно написанными фразами насчет того, что шины «Файрстоун», мол, лучшие в мире.

На Филиппинах реклама английского типа вызвала бы тревогу: почему это у машины – только муж и жена, наверное, они больные, если рядом нет детей? Поэтому там в автомобиле должна сидеть дюжина людей, олицетворяющих единую большую семью.

В Бразилии же рекламу обязательно надо сопровождать какой-то забористой шуткой, потому что бразильцы считают себя самыми остроумными людьми в мире («безо всякого на то основания», меланхолично добавляла английская газета)┘

Учет культурных различий гораздо сложнее, если речь идет о производстве товара, а не только о его рекламе. У англо-голландской ТНК «Юнилевер» около 20 тыс. менеджеров примерно в 90 странах мира, из них только 1600 – так называемые экспатрианты, то есть люди, приехавшие в одну из этих стран, остальные же – уроженцы и граждане этой страны. Значит, руководству ТНК приходится иметь дело со служащими совершенно разных культурных традиций, и различия эти неминуемо сказываются на решениях, которые ТНК разрешает им принимать. Сплошь и рядом оказывается, что единое указание, разработанное в штаб-квартире и разосланное по всем филиалам ТНК, воспринимается в разных странах по-разному и влечет совершенно различные последствия. Для того чтобы последствия были одинаковыми, необходимо, по-видимому, издавать разные указы. Но как это сделать? От ответа зависит не только эффективность работы ТНК, но зачастую и ее судьба.

Невидимая рука культуры

Неудивительно, что эта проблема породила обширную литературу – как сугубо научную, так и околонаучную. Сравнительная социология, которая еще в середине века слыла академической дисциплиной, превратилась в модное и богатое гонорарами течение мысли. Закрепился ключевой термин, определяющий это течение, – «деловые культуры мира».

Первой серьезной книгой на эту тему, непосредственно нацеленной на обслуживание нужд ТНК, стала знаменитая работа Гирта Хофстеда «Влияние культуры: международные различия в отношении к труду» (1980).

Построенная на опросе сотен менеджеров из самых разных стран, она была нацелена на выявление неких сквозных факторов, которые предопределяют различия в деловых культурах, существующих в мире. Хофстед утверждал, что таких факторов четыре. Три из них представляют собой некие континуумы, между крайностями которого располагаются конкретные культуры.

Совет

Первый континуум хорошо знаком российскому читателю, это коллективизм–индивидуализм, по которому мы располагаем себя на первом полюсе, а европейцев на втором. Далее – континуум устойчивость–развитие: одним культурам дороже безопасность, предсказуемость, устойчивость, другим – развитие, улучшения, даже ценой риска.

Третье – это восприятие неравенства; восточные общества очень привычны к нему, а европейские – нет. Наконец, четвертый параметр – «гендерный», отношение к женщине (должна ли она работать, сколько может получать, каковы ее трудовые права и т.п.).

С тех пор по этой тематике складываются вполне академические курсы в университетах, вышли сотни книг.

Особенной популярностью пользуются книги о бытовых различиях культур – прежде всего об этикете. На другом полюсе – книги о философии глобализации, о столкновении культур. Между этими «крайностями» лежит обширный корпус сочинений, построенных в духе Хофстеда.

И прежде всего это книга Чарлза Хемпден-Тернера и Фонса Тромпенаара «Семь культур капитализма» (The Seven Cultures of Capitalism), изданная впервые в 1993 году и впоследствии неоднократно переиздававшаяся.

Построена она на большом эмпирическом материале, притом совершенно оригинальном и методически выверенном. Это опросы около 15 тыс.

менеджеров из многих стран мира, которые проводил Центр изучения международного бизнеса в голландском Амстелвене. Собирая менеджеров, руководители семинаров сразу раздавали им вопросники и собирали ответы до семинарских занятий, чтобы эти занятия не повлияли на характер ответов.

Ответы были классифицированы по странам и культурам, к которым принадлежали ответившие, и это стало фактографической основой исследования. Наверное, излишне упоминать, что менеджеры были только из стран с рыночной экономикой, ибо только она была предметом анализа, и управленцы с Кубы или из Северной Кореи смотрелись бы здесь нелепо.

Обратите внимание

Таких рыночных стран оказалось около дюжины, но углубленному исследованию были подвергнуты семь из них – отсюда и название книги.

У авторов была, конечно же, исходная парадигма.

Ее можно свести к словам, которые помещены в самом начале книги (аллюзии на Адама Смита придают им известную торжественность): «Глубинная структура культурных установок (beliefs) и есть та самая невидимая рука, которая в любой культуре направляет экономическую деятельность. Именно эти культурные предпочтения и ценности составляют и фундамент национальной идентичности, и источник экономической мощи (или слабости)». Подобный упор на этическую сторону политэкономии весьма распространен в сегодняшней науке; можно сказать, он просто обязателен для экономических сочинений «философического» уровня. Сравнительно новое у наших авторов – это то, что они ставили этику (и культуру вообще) во главу угла при объяснении особенностей экономической жизни стран.

Оси многообразия

Идя по стопам Хофстеда, авторы тоже постарались выявить некоторые инварианты – своего рода континуумы, или оси, по которым можно располагать страны.

У них получилось семь таких осей, и само их перечисление весьма любопытно для российского читателя, потому что постоянно ловишь себя на мысли, что автоматически ставишь и свою многострадальную родину на определенное место этой оси. Вот эти оси.

Во-первых, авторы различают страны мира по склонности к тому, чтобы искать универсальные законы развития, или к исключениям из этих законов. Иными словами, одни выглядят некими занудами, взыскующими порядка, а другие – свободными художниками, уповающими на непрочность этого порядка и свою способность его изменить в свою пользу.

В представлении россиянина на первом полюсе стоит немец с его пресловутой пунктуальностью, а на другом – сам россиянин. Наши же авторы не отдают предпочтения полюсам, а ставят задачу – как найти разумное сочетание этих тенденций.

Во-вторых, культуры сильно различаются по способности разрушать созданное ими же ради расчистки места для нового.

Способностью к этому особенно славятся американцы, нас же, россиян, впору ставить на противоположный конец оси (вспомните хотя бы наши причитания лет тридцать назад по поводу ликвидации «неперспективных» деревень).

Третьим различием авторы взяли хофстедовский континуум коллективизм–индивидуализм. Здесь, казалось бы, все ясно: мы заядлые коллективисты.

Важно

Однако опросы авторов обнаруживают большие коллективистские склонности даже в классических странах капитализма вроде Германии, Франции, Японии.

Четвертое усмотрение наших авторов кажется весьма тонким.

Здесь речь идет о способности культуры свободно заимствовать что-либо из внешнего мира, причем этой способности противопоставлено стремление опираться в основном на собственные силы. Здесь с нами многое неясно.

Издревле наша культура была замкнутой, интровертной, с множеством фобий насчет иностранцев, и в то же время она ухитрялась перенимать культуры других стран в таких громадных размерах, что это придало русской культуре во многом межеумочный характер (Владимир Соловьев называл это вселенской открытостью, князь Трубецкой – евразийством).

Казалось бы, это искомый авторами баланс, сочетание двух противоположных черт, но на самом деле это выглядит патологией.

Пятое различение подмечалось уже многими. Это склонность к последовательным или синхронным действиям. Скандинавы и немцы любят делать дела одно за другим. Испанцы и итальянцы легко делают несколько дел одновременно.

Россияне относятся скорее ко второму типу, но качества первого типа здесь в очень большой цене.

В-шестых, культуры по-разному признают статус работника: он соответствует либо его послужному списку, либо достигнутым успехам.

Чему ты обязан своим служебным положением – выслуге лет или ярким достижениям? Здесь положение России очевидно: конечно же, выслуга играет гораздо большую роль, а человек, выдвинувшийся слишком быстро благодаря успехам, считается выскочкой.

Наконец, последнее различение – это противоречие между равенством и иерархией.

Совет

Человеку одновременно необходимы и равенство стартовых возможностей по сравнению с другими, и сознание того, что даже в случае личной неудачи ему будет гарантировано определенное место в иерархии – хотя бы за прошлые заслуги. В нашем эгалитаристском обществе важнее скорее второе, равенство же считается не самой сложной проблемой.

Книга пестрит примерами того, как расхождение культур по одной из осей заводило деловые контакты в полный тупик, если участники контакта не отдавали себе заранее отчета в существовании подобных культурных различий.

При этом авторы не устают повторять предупреждение: не поддавайтесь крайностям, все эти оси служат только для того, чтобы расположить на них страны вдоль этих осей, а не на их концах. Иными словами, в каждой культуре присутствуют обе черты, противопоставленные авторами друг другу, но в разных пропорциях.

Ведь коллективист тоже озабочен судьбой индивида, индивидуалист тоже печется об общем интересе. Просто одну из этих задач он ставит на первый план, а вторую учитывает как ограничение.

Лучше всего это иллюстрируется авторами на схеме «круговорота»: я преследую свой интерес – это автоматически ведет к тому, что я все лучше удовлетворяю нужды своих клиентов и общества в целом – это автоматически ведет ко все лучшему и лучшему удовлетворению моего интереса.

То же самое можно развернуть с другого конца, начиная с того, как важно заботиться прежде всего об общем интересе: тогда это автоматически приведет к тому, что и твой интерес будет удовлетворен наилучшим образом. Первым путем следуют Великобритания, Нидерланды, США, а вторым – Япония, Германия, Франция.

Наша пресса, грешащая «чернухой», наши духовные пастыри, все как один зараженные ипохондрией, наша печальная история приучили нас считать, что России фатально присущи свойства, которые делают почти невозможным для нее путь в рыночную экономику, путь в капитализм. Между тем Хемпден-Тернер и Тромпенаар доказательнейшим образом приводят нас к совершенно другому заключению: почти все эти свойства, якобы исконно российские и только российские, присущи в той или иной степени другим странам, в том числе и странам классического, так сказать, капитализма. И хотя иной раз эти свойства присущи таким странам в весьма внушительных пропорциях, это вовсе не мешает им оставаться капиталистическими, культивировать рынок, добиваться относительного материального процветания. Коллективизм присущ японцам ничуть не меньше, чем нам, в Италии капитализм гораздо больше, чем у нас, страдает от мафии, Германия склонна ставить чисто социальные цели впереди экономических так упорно, словно она одержима идеями Зюганова.

Все это говорит по меньшей мере о том, что нам вовсе не закрыт тот путь, который стал столбовым для ведущих стран мира. Более того, нет ничего исключительного в той культурной ситуации, в которой идут рыночные реформы в нашей стране. Просто-напросто в России, судя по всему, складывается еще одна, восьмая культура капитализма.

Источник: http://www.ng.ru/ideas/2008-03-05/11_globalization.html

О реалиях капиталистической россии | политштурм

Часто приходится сталкиваться с простым вопросом: что именно тебе не нравится в нашей стране? Ведь мы не живем в многомиллионных трущобах как жители Индии и не озабочены поиском чистой питьевой воды как африканцы.

Даже со «свободой» в навязанном капиталистами понимании в России всё не так уж плохо: здесь есть какая-никакая «свобода слова» в буржуазном смысле, а бытовая критика власти ещё не считается уголовно наказуемым деянием.

Обратите внимание

Более того, теперь у нас благодаря Интернету есть доступ практически ко всем культурным достижениям человечества и не скажешь, чтобы государство сильно препятствовало самообразованию своих граждан.

Да, всё это имеет место быть, но такая логика поистине достойна только самого забитого и недалекого обывателя, коих к сожалению, в России подавляющее большинство.

Что же не позволяет думающему человеку смириться с нынешней ситуацией? А хотели бы вы жить в стране, где 1% населения обладает более чем 70% всего национального богатства? Если вас устраивает такое положение дел, то добро пожаловать в современную капиталистическую Россию, лидирующую страну мира по показателям социального неравенства, где ничтожно малая часть жителей сконцентрировала в своих руках всё что осталось от советского экономического гиганта и постепенно пожирает его подобно трупным червям.

Но почему трудящиеся пока ещё очень слабо противостоят паразитам? Данные обстоятельства обусловлены во многом «отголосками» краха Советского Союза, когда складывавшееся среди советских людей потребительское мировоззренческое мышление вышло «наружу».

Когда новоявленная буржуазная власть взялась уничтожать последние остатки социализма, советские граждане предпочли сначала промолчать, а затем и поддержали разгром своей Социалистической Родины, в надежде получить на её обломках капиталистический потребительский рай по «западному образцу».

Задачей Ельцина и его окружения было любой ценой сохранить новорожденный капитализм и ни в коем случае не допустить новой социалистической революции, быстрого восстановления социалистического государства, так долго вынуждавшего буржуазию всего мира учитывать интересы рабочих. Пока «Борис Николаич» с множащими свое число олигархами и «иностранными партнерами» решал вопросы перераспределения собственности, жизнь большинства простых трудящихся стала практически невыносимой на фоне уничтоженного социализма и капиталисты задумались о «стабилизации» положения, чтобы не довести ситуацию до опасной напряженности. После Ельцина пришёл сначала мало кому известный Путин и наступило время легитимизировать переведенную из «общественной» в «частную» собственность, в чём молодому российскому капитализму сильно помогла дорожающая нефть.

Доходы от экспорта сырья стали решением всех проблем: буржуазная элита получала сверхприбыли от продажи невосполнимых ресурсов, а крошки со стола падали голодному до изобилия потребительских товаров народу в виде ста сортов соевой колбасы, импортной китайской электроники и «горящих путевок» в Турцию.

И сейчас, в эпоху резкого падения доходов, многие люди продолжают жить в надежде на то, что «славные» времена еще вернутся, а зря — ведь рост возобновляемой энергетики и технический прогресс, вкупе с перепроизводством нефти прямо сейчас ставят крест на российской экономике трубы.

Жалкие попытки олигархата каким-то образом затормозить, уменьшить добычу и продажу нефти не приносят больших плодов.

И пока в России не произойдёт полная смена правящего класса, пока не установится по-настоящему народная власть — власть рабочих , власть трудящихся и страна не перестанет быть капиталистической бензоколонкой и рынком сбыта для транснационального капитала, перейдя к социализму — перемен «к лучшему» ждать не стоит. Впрочем, перемены всё равно будут — очень скоро страна из стабильно тяжелого состояния может перейти к клинической смерти.

Большинство людей такая перспектива только пугает.

Пугает возможность остаться без столь «любимой» работы с нищенской зарплатой в 300$ в месяц, пугает перспектива лишиться иллюзорной защиты со стороны органов внутренних дел, пугает то, что «национальный лидер» не сможет как обычно рассказать очередную красивую сказку в эфире вечерних новостей. Обыватели боятся потерять свои драгоценные цепи и принимать решения самостоятельно, боятся неизвестности и с радостью готовы будут в таком случае снова вернуться в клетку, но предоставить её будет уже некому.

И в этих страхах видно лицо настоящей, не телевизионной России.

Страны, где многие люди готовы на всё ради собственного благополучия, пусть даже в ущерб окружающим, где народ, одурманенный товарным фетишизмом и индивидуализмом, в массе своей еще терпит любой произвол со стороны властей в обмен на мифическую защиту от не менее мифических врагов, где граждане воспринимают воровство как норму жизни и считают патриотизмом гордость за хоромы своего барина. А главное – боятся брать на себя хоть какую-то ответственность и думают, что всё за них решат наверху. Сознательных рабочих, сознательных трудящихся, понимающих, какой класс пришел к власти после реставрации капитализма, что пришло на смену с таким трудом строившейся социалистической экономике и что нужно делать — пока ещё меньшинство. Но кризис усугубляется, перспектив на улучшение ситуации для капиталистической власти практически нет и страна вместе со своими трусливыми обывателями полным ходом идет в эпоху полной неопределённости.

Важно

Задача каждого неравнодушного к будущему человека сейчас, прежде всего — изучать основы самого передового,  самого современного и основанного на научном подходе учения — марксизма-ленинизма, вести агитацию и пропаганду среди своего окружения, налаживать контакт с единомышленниками и готовиться к грядущим переменам, к новому витку схватки между двумя непримиримыми классами. Другого пути нет.

капитализм Россия социализм стабильность

Источник: https://politsturm.com/o-realiyah-capitalisticheskoy-rossii/

Была ли дореволюционная Россия малокультурной страной и «тюрьмой народов»?

В оценке состояния России накануне революционных потрясений в исторической литературе прослеживаются два основных подхода: традиционалистский и обновленческий. Первый исходит из признания отсталости страны, существования практически неразрешимых в рамках самодержавия социальных, культурных, национальных противоречий. Второй подход заключается в ориентации на признание России процветающей страной, естественное развитие которой по капиталистическому пути нарушил заговор революционеров. Точка зрения исследователей, пытающихся выйти за пределы этого круга идей и проанализировать историю России XX в. на основе «цивилизационного подхода» еще не получила широкого распространения.

Уровень культуры, образования, национальных отношений, достигнутый дореволюционной Россией к началу XX в., явно недостаточно отвечал потребностям буржуазного модернизаторского процесса. Относительный рост экономики, прежде всего промышленности и железнодорожного транспорта в конце XIX в, породил спрос на образованных граждан и усилил тягу к образованию в среде всех классов и сословий.

Правительство, опираясь на заметное поступление средств в государственный бюджет, резко увеличило ассигнования на эту сферу. Число грамотных увеличилось вдвое в начале ХХ века. Главную роль стала играть светская школа в противовес церковно-приходскому образованию. В начале века ежегодно создавалось 5−6 тыс. новых школ. Бюджет начальной школы в 1907—1914 гг. вырос в 6 раз. (История России. Под ред. Керова. — М., 2003. — С.522).

Однако уровень образования изменился мало: только 40% россиян умели читать. Если во всех ведущих странах мира к началу XX в. действовали законы о всеобщем обучении, то в России подобные законы дебатировались в Государственной Думе, но так и не были приняты. Образование в целом носило сословный характер, причем дворянство, купечество, частично казачество имели привилегии в получении образования по сравнению с рабочими и крестьянами. (История России. Под ред. Керова. — М., 2003. — С.522).

Такой характер образования предопределил специфику развития русской культуры. Общепризнан подъем русской культуры на рубеже XIX—XX вв. («Серебряный век») и не подлежит сомнению ее мировой уровень. Однако эта культура носила по преимуществу элитарный характер, что только подчеркивало общую отсталость страны.

Оторванность русской интеллигенции от народа и ненависть трудящихся к носителям элитарной культуры стали питательной средой для развития в массах настроений нигилизма и анархизма, классовой ненависти, что проявилось в 1917 г. В рамках существовавшего политического и социально-экономического строя преодолеть пространство между культурной элитой и народом, обеспечить всеобщее образование не могли ни Дума, ни правительство.

Действительно, на огромной территории России имелись разительные противоречия в уровне образования между городом и деревней, между центром и национальными окраинами. Наличие народов с феодальными и патриархально-родовыми пережитками в полиэтническом образовании, именуемом Российской империей, обусловливало принципиальную невозможность ликвидации культурного отставания в ограниченные временные сроки в условиях самодержавия. Русские социал-демократы были убеждены не без оснований в том, что Россия была империей — «тюрьмой народов», которая систематически культивировала отношения национального неравенства, проводила политику насильственного русификаторства национальных культур и даже травила национальные меньшинства, в частности евреев.

Совет

В этих рассуждениях есть рациональное зерно, заключающееся в том, что действительно, часть народов была включена в империю насильно, а самодержавие в условиях назревания революции стремилось осуществлять принцип «разделяй и властвуй», натравливая одни народы на другие, организуя черносотенные погромы.

Но в то же время имелась и другая тенденция в развитии России. В силу своего геополитического евразийского положения Россия объективно выступала по отношению к окружающим ее народам как покровитель и защитник, сначала от набегов кочевников, затем от агрессии Османской империи и других стран. Это предопределило добровольный характер вхождения народов Украины, Грузии, Казахстана, ряда народов Северного Кавказа (кроме Чечни). В составе Российской империи Финляндское княжество пользовалось автономией, а на Северном Кавказе было установлено военно-народное управление, предполагавшее сохранение общественного строя местного населения.

Имперские связи были не только отношениями подчинения, но и сотрудничества. Многие народы в рамках такой империи были избавлены от крайностей деспотизма собственных правителей, им был обеспечен относительный динамизм общественного развития, условия для осознания европейской культурной идентичности, преодолевающей культурную замкнутость.

Российская империя как страна второго эшелона развития капитализма сочетала в себе противоречивые тенденции в культуре и в национальных отношениях. Ее особенности, определяемые геополитическим положением на стыке европейской и восточной, азиатской цивилизаций, а также спецификой догоняющего типа развития, позволяют говорить о существовании в России если не цивилизации, то особой субцивилизации, отличающейся в целом и от Европы, и от Азии.

Однозначно ответить на вопрос, поставленный в названии статьи, нельзя. Слишком много взаимоисключающих факторов существовало тогда одновременно. Они все сильно связаны и переплетены. Партийные пристрастия в оценке прошлого дают себя знать и в новом веке. Мы дистанционно ещё недалеко ушли из того времени, чтобы дать однозначную оценку тому, что было в стране 100 лет назад. Подлинная история начала ХХ века будет написана не в ближайшей перспективе.

Источник: https://ShkolaZhizni.ru/culture/articles/15600/

Ссылка на основную публикацию